Xreferat.com » Рефераты по культуре и искусству » Театральное искусство ХХ века: поиски путей к диалогу

Театральное искусство ХХ века: поиски путей к диалогу

должен неким образом относится к своему персонажу, его поступкам и изображаемым событиям. «Поэтому выбор своей точки зрения является другой весьма значительной частью искусства актера, и этот выбор должен быть совершен за пределами театра. Как преобразование природы, так и преобразование общества является освободительным процессом, и именно радость освобождения должен воплощать театр эпохи наук»86. Театр будущего, основанный на этих принципах, Брехт называет эпическим.

«Созерцая переживания героя, зритель драматического театра говорит: «Да, это я тоже уже переживал. И я таков. Это естественно. Так будет всегда. Горе этого человека потрясает меня, потому что у него нет выхода. Это великое искусство: здесь все само собой разумеется. Я плачу вместе с теми, кто плачет, я смеюсь вместе с теми, кто смеется.

Зритель эпического театра говорит: «Этого я бы не подумал. Так делать нельзя. Это в высшей степени удивительно, почти неправдоподобно. Этому надо положить конец. Горе этого человека потрясает меня, потому что у него все-таки есть выход. Это великое искусство: здесь нет ничего само собой разумеющегося. Я смеюсь над теми, кто плачет, я плачу над теми, кто смеется»87.

Таким образом, реакция зрителя на спектакль эпического театра – парадоксальна. Парадокс – категория оценивающего, познающего и критически настроенного разума, а не непосредственного чувства, но это не ослабляет воздействия спектакля. Более того - оно тем сильнее, чем ярче выражен этот парадокс.

Если говорить о диалоге со зрителем в «эпическом» театре Брехта, то это совсем иной диалог, нежели у Станиславского. В то время как зритель театра школы Станиславского должен сопереживать персонажам, испытывать в ходе спектакля чувство эмпатии (апелляция к чувствам), Брехт считает необходимым заставить зрителя отнестись критически к персонажу и поступкам им совершаемым (апелляция к разуму). То есть Брехт ратует за обязательное сохранение эстетической дистанции между воспринимающим и действием. Зритель здесь – активный воспринимающий, театральное действие помогает ему познать существующий мир и осознать необходимость его исправления.

Невозможно сказать, что диалог в «эпическом театре» Брехта совсем отсутствует88, но диалог этот весьма специфический. С одной стороны, Брехт отдает ведущую роль разуму, познанию и критическому отношению к миру вообще и к театральным персонажам в частности. Он, правда, оговаривается в «Малом органоне», что удовольствие является наиболее общей и благородной задачей учреждения, именуемого «театром»89. Но тут же дает критерии достижения удовольствия, которые не оставляют сомнения в его убежденной рационалистичности. «Неправдоподобие в изображении взаимодействий и взаимоотношений между людьми ослабляет удовольствие, получаемое нами в театре. Причина этого: мы относимся к изображаемому иначе, чем наши предшественники. Дело в том, что когда мы ищем для себя развлечений, дающих то непосредственное удовольствие, какое мог бы доставить нам театр, изображая общественную жизнь людей, мы не должны забывать о том, что мы - дети эпохи науки»90.

С другой стороны, и чувства зрителя, на которые рассчитывает Брехт и которые, безусловно, здесь присутствуют, носят совсем иной характер, чем в театре школы Станиславского. Это скорее удивление, недоумение, недоверие, сомнение и даже осуждение – в любом случае это чувства противоположные тем, что испытывает сопереживающий, сочувствующий зритель МХТ. Можно сказать, что персонаж брехтовского театра, встречаясь со зрителем как «другой», к концу действия не становится «своим», а становится только в еще большей степени «другим», «чужим».

В случае с актером «эпического театра» ситуация схожая. Некий диалог с необходимостью должен присутствовать в процессе работы актера над образом, Брехт признает необходимость «вживания» в роль, правда, с существенной поправкой на то, что это лишь один – не первый, и не завершающий этап работы над ролью. «Очуждение» – «вживание» – «очуждение». Но если разобраться, есть ли это диалог в нашем понимании, как путь от «Я» к «Ты», как попытка сделать «чужое» «своим»? Ключевой момент на пути понимания роли и воплощения образа, каковым является «вживание», «вчувствование» в системе Станиславского, в театре Брехта девальвируется до техники необходимой актеру для достоверного подражания. «Техника, которая вызывает «очуждение», диаметрально противоположна технике, обусловливающей перевоплощение. Техника «очуждения» дает актеру возможность не допустить акта перевоплощения. Однако, стремясь представить определенных лиц и показать их поведение, актеру не следует полностью отказываться от средств перевоплощения. Он использует эти средства лишь в той степени, в какой всякий человек, лишенный актерских способностей и актерского честолюбия, использовал бы их, чтобы представить другого человека, то есть его поведение»91. Не перевоплотиться, а представить, не передать «жизнь человеческого духа», а изобразить поведение другого человека.

2.4 А. Арто: «Театр жестокости» как способ воздействия на зрителя


Антонен Арто (1896 — 1948), французский теоретик театра, режиссер, актер, поэт. В 1924 — 26 годах примыкал к сюрреализму. Произведения Арто, независимо от жанра, представляют собой «фрагменты» единого проживаемого опыта «тотального отрицания», источник и нерв которого — обреченность на невыразимость бытия (автоматического, хаотического, бессознательного и «пустого») и собственного «Я», которым Арто мучительно пытался овладеть. В поисках нового искусства (с привлечением восточных традиций, мистических учений и архаического ритуала) Арто пришел к идее «театра жестокости» — шокового сценического действа, освобождающего от груза привычных напластований и выводящего восприятие зрителя за пределы реальности.

Арто снова и снова призывает театр «прикоснуться к жизни». Но, как мы знаем, под «прикосновением к жизни» в разные времена и разные художники понимали диаметрально противоположное. Арто мечтает о создании спектаклей по типу напоминающих средневековые мистерии. Арто желает таких спектаклей, которые бы прямо, непосредственно и сильно воздействовали на чувства зрителей. Арто говорит, что его «театр жестокости» и является «театром жизни», и тем самым видит изначальную жестокость человеческого бытия. Но при этом он категорически требует отказаться «от гуманистического и психологического направления в современном театре в целях обретения религиозных и мистических ценностей». «Театр может взять у речи способность выхода за пределы слова, развитие в пространстве, дробное вибрационное воздействие на наши чувства. Здесь очень важны интонация и особое произношение отдельного слова»92.

Арто не желает простого эмоционального переживания зрителей, а рассчитывает на эмоциональный шок, который бы обрушился на зрителя, как чума. «Если истинный театр, - писал Арто в своей книге, - похож на чуму, то это не потому, что он заразителен, но потому, что он, подобно чуме, служит раскрытию... глубин изначальной жестокости, в которую выливаются все необычные возможности сознания, будь то отдельный человек или народ»93. Театр должен так воздействовать чтобы побудить в зрителе внутренние силы, способные переродить его. Всколыхнув в человеке сокровенное, Арто возвращает его к гармонии через очищение (катарсис). Человек несвободен (для Арто существенна тема рока), поэтому стремление преодолеть самого себя связано со «стихийным пожаром» и активным внешним действием.

Арто требует показывать на сцене преступления, которые были бы гораздо страшнее тех, что может видеть (или знать) публика в жизни. Театр должен был опрокинуть все привычные представления, «вдохнуть магнетизм», воздействовать на публику как «душевная терапия». Конечно, в этой концепции ощутимо дыхание новой науки и новых ее носителей - психоаналитиков. Ведь психоанализ тоже говорит о том, что нужно поставить перед человеком проблему осознания своих комплексов и затем изжить их. Арто искренне считал, что образы насилия и жестокости, выведенные на сцену и представленные пред публикой, способны помочь очищению человека. Но как это все осуществить в театре? Естественно, в театре Арто все создает режиссер - он единственный автор спектакля. И только он имеет право на любую бесконтрольную фантазию. Режиссер должен культивировать таинственное, мрачное, ужасное - для этого используется прием алогизма. Непонятные выкрики, отдельные слова кажутся Арто более выразительными, чем ясные и законченные по смыслу фразы. Арто вообще считает, что пластика должна на театре возобладать над речью. Язык сцены, по Арто - это «язык знаков, жестов и поз». Арто особенно тщательно разрабатывает вопрос о ритуальном «иероглифическом» языке мизансцен. Именно через него следует передавать экзальтацию и экстаз сценического действия.

Все творчество Арто страстно решает одну главную задачу – вскрыть истинный смысл человеческого существования через уничтожение случайной субъективной формы. На рубеже 20 – 30-х годов ХХ века, когда идеи о создании «нового человека» выродились в фашизм, геноцид, культ воинствующей посредственности – Арто ставит задачу снять различие между «полноценным миром существования» и «исторической реальностью». Но, будучи неординарным и самобытным мыслителем, он, разумеется, предлагает для этого свои приемы, свои методы, свою технику, не «останавливаясь» на достигнутом творческими поисками театра начала ХХ века. Вместо символистского построения символов-отражений, вместо подражания обыденной реальности, вместо сюрреалистического комбинирования подсознательных образов сна Арто предлагал отказ от какого бы то ни было изображения – или уничтожение изображения изображением. Или – взаимоуничтожение формы и содержания во имя невыразимой сущности или – по Аристотелю – очищение сострадания и страха «под воздействием сострадания и страха». К театру Арто применим термин «анти-театр».

В своих теоретических работах Арто определяет сущность кризиса европейской культуры как страх перед реальностью. Противостоять этому страху способен театр - и в этом его призвание. В театре человек должен остаться один на один с реальностью и увидеть свое подлинное лицо без маски, которую он надевает, вступая в контакт с социумом. И это снова диалог с самим собой, но в трактовке Арто – диалог мучительный, болезненный.

Арто стремился найти подлинные условия человеческого существования и пришел к новому языку, языку жеста-иероглифа, не обозначающего некую скрытую сущность, а являющегося этой сущностью в силу своей высшей естественности, архетипичности. Человек в мировоззрении Арто – это человек творческий. Он реализует себя, оправдывает свое существование через волевой творческий акт. Его реализация – это органическая утрата оболочки, всех тех случайных исторических форм, которые заданы ему в момент его рождения. Утрата форм – и есть творческий акт.

Основной аспект жестокости в таком театре – осознание ее тотальности. С жестокостью связано любое действие, в том числе творческий акт. Осознание жестокости переводит и актера, и его персонаж в ситуацию трагическую. При этом осознается ее неотвратимость и повседневность. На этом строятся все человеческие взаимоотношения, но осознание вытесненной жестокости и освобождение от нее в процессе спектакля открывают для человека возможности подлинной жизни.

По ходу действия такого спектакля актер должен оказаться в том же положении, что и человек в пограничной ситуации. Пройти весь катартический процесс до развязки (не реализовав, к примеру, реальное убийство) ему позволяет художественная композиция произведения, поддерживающая внутренний конфликт в постоянном равновесии вплоть до отождествления противоборствующих сторон и уничтожения внешней формы. Во-первых, Арто подчеркивает реальный характер происходящего на сцене (в этом смысле театр Арто стремится преодолеть театральную условность). Во-вторых, художественную природу происходящего на сцене Арто видит в том, что реальные внутренние процессы становятся знаками, к которым приобщаются все соучастники (зрители), обладающие тайной (подобно таинству ритуала). Весь зал проникается единым состоянием. Должна создаться ситуация «сверх-диалога» актеров и зрителей, которая выведет и тех, и других к открытию шокирующей правды в самих себе.

«…Речь идет о создании метафизики слова, жеста и выражения, с тем, чтобы оторвать их от монотонного психического бытия человека. Но все это может иметь смысл лишь тогда, когда за подобным усилием кроется действительное метафизическое искушение, клич, обращенный к необычным идеям, не имеющим по своей природе ни границ, ни даже формальных очертаний. Это идеи Творения, Становления и Хаоса,— все они космического порядка и несут в себе первичное знание о тех сферах, куда театр давно не вхож… Дело тут совсем не в том, чтобы непосредственно вывести на сцену метафизические идеи, а в том, чтобы вызвать искушение, некую тягу к этим идеям»94.

Таким образом, «сверх-сверхзадача» Арто, если использовать термин Станиславского, обращение человека к самому себе, постановка и попытка решения экзистенциальных проблем.

К сожалению, при постановках идеи Арто не получили соответствующего воплощения. Было почти невозможно за ограниченное время репетиций научить актеров «жестокости к самим себе», сжиганию собственного «я» в акте реального проживания роли. Как можно было добиться зрительского самораскрытия и сотворчества в огромном зале Фоли-Ваграм, предназначенном для мюзик-холла? Кроме того, новаторство Арто выражалось в мизансцене, в оригинальных, крайне смелых решениях тех или иных сцен собственной пьесы, а не в работе с актерами.

Возможно, наша точка зрения о поисках именно диалогичности в театре Арто покажется спорной. Думается, здесь все же можно говорить о диалоге. Арто как бы призывает зрителя прийти к другому через шокирующее, «взрывающее» познание, открытие самого себя, открывание правды в себе. Таков был путь Арто. Его изначальное кредо, его убеждения, его теория имели право на существование в ряду других способов поиска (в частности, рассмотренных нами в данной работе). В подтверждение этих выводов автору вспоминаются слова персонажа Г. К. Честертона католического священника Брауна (которого вряд ли можно упрекнуть в недостатке гуманизма и внимания к Другому): «Человек никогда не будет хорошим, пока не поймет, какой он плохой или каким плохим он мог бы стать». Арто предлагает человеку – актеру, зрителю, режиссеру – именно этот путь.

Итак, на примере творческих исканий этих величайших деятелей театра, новаторов в области театральной жизни и искусства можно проследить, как театр начала ХХ века становится поистине диалогичным и насколько своеобразны пути построения диалогов в разных театральных школах.

Меняются взаимоотношения драматурга и режиссера, режиссера и актера, театра и его зрителя. Необходимо отметить, что вообще впервые в ХХ веке на театре значительной фигурой стал режиссер. Он уже не просто «разводит» актеров, он объединяет весь творческий коллектив спектакля, он интерпретирует автора и помогает актерам понять его сверх-сверхзадачу, сверхзадачу роли, он простраивает спектакль. Теперь он, режиссер, главная фигура в театре. Эта мысль, так или иначе, содержится в высказываниях и Станиславского, и Мейерхольда, и Арто. В наименьшей степени подтверждение этому находится у Брехта, но это, на наш взгляд, потому, что сам Брехт видит себя, прежде всего, драматургом, а не режиссером: «Станиславский, ставя спектакль, главным образом актер, а я, когда ставлю спектакль, главным образом драматург»95. Но он настолько же теоретик когда пишет театральные труды насколько и практик, когда ставит свои спектакли – и потому Брехт, безусловно, режиссер и не может не признавать главенствующую роль режиссера на театре. Даже когда он говорит о том, что нужно драматургу Брехту от актера, он, по сути, формулирует, что нужно режиссеру Брехту от актера. «Как драматургу, мне нужна способность актера к полному вживанию и полному перевоплощению, которую Станиславский впервые разбирает систематически; но, кроме того, и, прежде всего, мне нужно дистанцирование от образа, которое, будучи представителем общества (его прогрессивной части), должен разработать актер»96.

Становясь проводником «сверх-сверхзадачи» автора, режиссер должен искать выразительные средства, способные донести ее до зрителя, вызвать в нем ответный отклик. В достижении диалога с публикой - основная задача режиссера, к этому диалогу каждый из них стремится и находит свой путь. «Вчувствование» и «перевоплощение» актера, вызывающее «со-переживание» зрителя у Станиславского. Условный метод, пускающий в ход фантасмагории и гротеск, для того чтобы разбудить фантазию зрителя – «четвертого творца» на театре. Даже «эффект очуждения» и критическое отношение актера к персонажу, аппелирующее к разуму зрителя и активности его социальной позиции. И, наконец, жестокая реальность, которая вызывает страх у зрителя-соучастника и которая создает ситуацию экзистенциального взывания шокированного зрителя к самому себе. Диалог как начало и условие театрального искусства модифицируется – теперь часто это противоречие, граничащее с разрушением субъекта. Здесь крайний случай – «театр жестокости» Арто, не случайно, он сам в конце жизни оказался в лечебнице для душевнобольных.

Станиславский, Мейерхольд, Брехт, Арто – каждый из них осознавал важнейшую роль «сверх-сверхзадачи» в искусстве вообще и на театре в частности. Даже не употребляя этого термина Станиславского все они, так или иначе, были движимы неким «сверхстремлением», которое уже самим своим существованием предполагало наличие некоей «сверхцели», без которой оно было бессмысленно. Вступить в диалог со зрителем – затронуть его чувства, разум, фантазии или страхи, чтобы изменить тем самым зрителя, мир и самих себя.


3. Значение театра как социально-психологического феномена


В данной главе работы нам хочется показать значимость театрального искусства для здоровой жизни общества. Способность актеров и зрителей к совместному творчеству в ходе спектакля, их готовность идти навстречу друг другу в этом едином вдохновенном творческом порыве делает всех нас лучше, чище (и не только благодаря переживанию катарсиса), неизмеримо обогащает нашу жизнь, делает ее более яркой, полной, насыщенной.

Ни для кого не секрет, что в современных социумах само сохранение социальных связей, сама возможность возникновения близких и дружественных отношений между людьми оказались под угрозой. Ученых, философов, критиков, да и всех, кто так или иначе размышляет о судьбах духовной культуры, беспокоят тенденции, проявляющиеся в современном обществе как результаты наступления информационной эпохи и невиданных завоеваний научного и технического прогресса. Многие исследователи, помимо глобальной экологической катастрофы, говорят о катастрофе антропологической – распаде человеческого в человеке97.

Это признают и деятели театра. Своими соображениями делится М. Захаров. Театральная режиссура XX столетия, говорит он, делится на режиссуру дотелевизионную и последующую, рожденную в период новой информационной цивилизации.

Характерная особенность эпохи информационного взрыва — трудность удержания зрительского внимания. Мы оказались среди таких плотных информационных потоков, что многие из нас стали ощущать их материальную тяжесть, разрушительную атаку на человеческую психику и вообще экологическую небезопасность. Последнее обстоятельство зримо подтверждается не только детскими припадками эпилепсии, зафиксированными в Японии, но и резким ростом немотивированной преступности.

Телевизионная индустрия насытила нас таким количеством художественной и псевдохудожественной информации, что в сочетании с остальными СМИ мы превратились в людей, которых удивить чем-либо крайне затруднительно.

Эти и некоторые другие особенности нового бытия сильно ударили по театру. В особенности - когда он начинал подражать кинематографу. Изменилось отношение ко времени. Оно стало дороже. Всерьез и надолго подключить зрительское внимание к происходящему на сцене, более того, добиться самого главного в театре,— сопереживания — оказалось теперь делом чрезвычайной сложности. Сегодняшний зритель, изнуренный неконтролируемой плотностью информационных потоков, зачастую просто не хочет «подключаться» к спектаклю, не хочет соучаствовать в театральном со-бытии. В лучшем случае зритель готов некоторое время созерцать театральное действо и горячо поаплодировать в финале, особенно если дорого заплатил за билеты. Кстати, зритель, оплативший дорогие билеты, подсознательно не хочет чувствовать себя одураченным и подчас упорно уходит от дискомфортного состояния в непроизвольную имитацию якобы полученного удовольствия. Вообще психология зрительского поведения — вещь увлекательная и малоизученная. Американские исследования кинозрителя установили, например, критическую седьмую минуту. Как фильм ни монтируй, но в районе седьмой минуты наступает спад зрительского энтузиазма и наползают разного рода сомнения вплоть до «уж не зря ли теряю время?».

Соображения, изложенные в этой части нашей работы, вполне могут рассматриваться как практическая или рекомендательная ее часть. Театральное и актерское искусство издавна выполняло высокую задачу служения обществу, людям. Можно вспомнить слова Н. В. Гоголя о том, что театр – это кафедра, с которой можно сказать людям много доброго. В нашу прагматичную эпоху театральным коллективам и творческим людям следует продолжать действовать в этом духе, не уклоняясь от исполнения высокой миссии, возложенной на тех, кто «на виду». Кто имеет возможность говорить просто и открыто, обращаясь к самым разнообразным аудиториям – в том числе и молодежным.

Глубокое преображающее и очищающее воздействие театра отмечалось с древнейших времен. Как известно, Аристотель разработал целое учение о целительном воздействии театрального зрелища на души зрителей.


3.1 Театральное искусство: воспитание в диалоге


Предоставляя человеку дополнительный жизненный опыт – часто воображаемый, но зато специально организованный и бесконечно раздвигающий рамки реального житейского опыта индивида, – театральное искусство становится могущественным способом социально направленного формирования сознания каждого члена общества. Оно позволяет человеку реализовать свои неиспользуемые возможности и духовный потенциал, развиваться душевно, эмоционально и интеллектуально, приобщаться к накапливаемому человечеством коллективному опыту, вековой мудрости, общечеловеческим интересам, устремлениям, идеалам. Тем самым театральное искусство приобретает и социально-организующую функцию, и способность влиять на динамику культуры, своеобразным «самосознанием» которой оно становится. Во все времена отмечалось, что театр запечатлевает глубочайшие конфликты и противоречия, действующие в обществе в каждую эпоху.

Сходные соображения высказал в 30-е годы ХХ в. испанский философ Х. Ортега-и-Гассет. Четыре шага делаем мы, писал он, вступая в «поток жизни».

Во-первых осознаем себя, свою жизнь в ее радикальной обособленности. Каждый человек – одинок. Честно, трезво, спокойно увидеть себя изнутри, осознать свое одиночество – наша первейшая обязанность.

Во-вторых, я открываю «тебя», «Другого», вступаю в контакт с ближним. Жизнь «Другого» – всегда чужая, странная и даже чудовищная. Для меня чужая жизнь – это и «обстоятельство», и цель, и фактор судьбы. Преодолеть чуждость Другого, вступив с ним в контакт, - наша вторая обязанность.

В-третьих, я должен принять жизнь Другого как мою проблему, разрешимую только исходя из моих внутренних возможностей и обстоятельств. Другой – не вещь, не объективный феномен, но и не «я». Я с ним борюсь, подчиняюсь ему, властвую над ним. Жизнь – непрерывный диалог с Другими, придать смысл и форму этому диалогу – третья обязанность.

В-четвертых, я должен достигнуть живого соучастия с Другим. Это – путь любви, дружбы, совместного творчества, но также и ненависти, ревности, которые иногда возникают между близкими людьми. Полное единение с Другим – невозможно. Но и отказ от соучастия – равносилен духовной смерти98.

В театре актер предлагает зрителю вместе с ним разломать сценарий социума, стать свободным: («твори вместе со мной»), потому что при всей типичности и жизненности предложенного драматургического материала в нем заложена ситуационная «неожиданность», которая и указывает зрителю путь к катарсису – разрешению. Хорошая пьеса всегда выбивает перипетиями зрителя из стереотипа мышления, социального штампа; хороший актер, уходя от штампа, всегда выбивает зрителя из ожиданий привычной, характерной стилистики и удивляет импровизацией, новизной решения образа. У зрителя тогда пробуждается воображение-предвкушение (догадка, дорисовывание, дофантазирование), что и знаменует вступление в игру, обретение свободы, освобождение от условностей социума, - пусть временное, но истинное. Он свободен состоянием игры в со-игре. Это главное условие со-творчества. Это звучит немного парадоксально, но для того, чтобы быть истинно свободными и социализированными людьми, мы должны иногда освобождаться от ролей, навязанных нам обществом, и творить некоторый отрезок своей жизни, увлекаемые этой спонтанностью, порождаемой ситуацией диалога, творчества, игры.

Гадамер отмечает, что «нельзя понять, что представляет собой узнавание по своей глубочайшей сути, если считать, что оно сводится к тому, что нечто, уже известное, познается заново, то есть - что узнается только знакомое. Скорее радость узнавания состоит в том, что познается большее, нежели было известно. При узнавании то, что мы знаем, как бы выступает благодаря освещению из рамок всевозможных случайностей и изменчивых обстоятельств, его обусловливающих, и предстает в своей сути. Оно познается как нечто»99.

Театр как игра есть трансакция (то есть взаимодействие) открытая – отношения между актером-персонажем и зрителем обнажены предельно и, избавляясь от взаимозависимости, эти отношения несут обоюдную свободу. Зритель может в любой момент тайно от всех нарушить условия игры – перестать быть зрителем. По Берну, человек в этот момент становится свободным100. От «зрителя» в игре требуется мужество, чтобы не пугаться ситуаций, в которых оказывается персонаж, отождествленный со зрительским «Я», не выйти из образа, иначе он теряет психологическую свободу и, замкнувшись в скорлупу собственной личности, оказывается вне игры. Иной зритель склонен по нескольку раз смотреть полюбившийся спектакль, он ищет в театре знакомые игры, чтобы обрести свободу от ролевого поведения, предписанного социумом. Но свобода достижима, если в зрителе пробуждены три способности:

включенность в настоящее – непосредственное восприятие, родственное эйдетическим образам;

спонтанность – возможность свободного выбора чувств;

близость – свободное от игр чистосердечное поведение.

Для этого надо воскресить в себе Веру и Наивность и «быть как дети».


3.2 Театральное действо как социальная и духовная «терапия»


Многотысячелетняя история театрального действа позволила ему накопить и более тонкий, интересный и сложный опыт вовлечения людей в ситуацию истинного Бытия (не побоимся здесь высоких слов). Как мы уже отмечали, театр испокон веку являлся также мощным средством социальной и духовной терапии. Современные психологичесие школы и направления сознательно развивают и используют эту особенность театрального действия-действа, достигая реальных успехов в оздоровлении личности человека, в приобщении его ко всей полноте жизни, Бытия.

Якоб Морено, один из основоположников социальной психиатрии, доказал и практически подтвердил, что игра делает возможным истинное общение людей через их обмен ролями, посредством игры, близкой к ее театральному пониманию. Их сближение способствует раскрытию творческой сущности каждого человека в обыденной жизни. Сам Морено был очень многогранной, разносторонней личностью: врачом, педагогом, философом, культурологом.

Морено высоко ценил русскую театральную школу, прежде всего – работы К. С. Станиславского, оказавшие существенное влияние на развитие его подхода. Русский театр, пьесы А. Чехова, М. Горького, Л. Андреева являют нам примат внутренних психологических событий над внешним сюжетом. Эти же моменты являются и центральной особенностью психодрамы как театрального действия, где драма разыгрывается на сцене человеческой души. Психодрама в определенном смысле – действенное воплощение психологизма, характерного для творчества также и Ф. Достоевского и выраженного М. Бахтиным в блестящей формуле полифонии «неслиянных голосов» равноправных человеческих сознаний с их мирами101, где нет правды одного голоса, но есть правда взаимодействия, правда встречи, диалога как состоявшегося события высшей «роскоши» человеческого общения.

Морено создал свой метод, получивший название психодрамы. Психодрама – метод терапии, основывающийся на воспроизведении в драматическом действии пациентом существенных событий своей собственной жизни. Происходит это действо с участием ведущего и группы, и разыгрывается таким образом, как если бы оно происходило в это самое время, в этом самом месте. Это дает участникам возможность изменить свои взгляды, свое отношение к той или иной проблеме тут же, на месте, «здесь и теперь». Психодрама позволяет участникам апробировать различные роли и стили поведения, помогает найти способ решения проблемы. Морено искал пути психологического «выживания» человека в современном, очень динамичном и довольно жестком обществе, полном неврозов и конфликтов. Постоянно обращаясь к истории культуры, теологии, философии, он развивает идеи всемогущества человеческого духа, креативности и спонтанности как внутренней сущности человека и игры, в самом широком смысле слова, как важного способа реализации этой сущности. В своих работах Морено размышляет о внутренней, глубинной сущности игры и человека в ней. Концепция Морено, в том числе его ролевая теория, охватывает все уровни человеческого бытия, начиная с высшего, божественного, или космического, и кончая обыденным и каждодневным.

Наука о человеке, по мнению Морено, должна начинаться с науки о Вселенной, ибо модель Универсума присутствует в нашем мышлении – осознанно или бессознательно. Подобно древнегреческим философам, Морено поэтически осмысливает Бытие как космическую игру Создателя, даже - как игру бытия с самим собой. Отголоски божественного, созидательного игрового процесса он находит и в играх ребенка. По мнению ученого, любой участник психодрамы имеет

Похожие рефераты: