Xreferat.com » Рефераты по зарубежной литературе » Образ эмигранта в прозе Г. Газданова

Образ эмигранта в прозе Г. Газданова

Северо-Осетинский государственный университет

им. К. Л. Хетагурова


ДИПЛОМНАЯ РАБОТА

ОБРАЗ ЭМИГРАНТА В ПРОЗЕ Г. ГАЗДАНОВА

(НА ПРИМЕРЕ РОМАНА «ВЕЧЕР У КЛЭР»)


Владикавказ

ОГЛАВЛЕНИЕ


ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА I. ЖИЗНЕННЫЕ ИСТОКИ ТЕМАТИЧЕСКОГО МНОГООБРАЗИЯ

ГЛАВА II. ОБРАЗ ЭМИГРАНТА В РОМАНЕ «ВЕЧЕР У КЛЭР»

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

БИБЛИОГРАФИЯ


ВВЕДЕНИЕ


10 декабря в конференц-зале ЮНЕСКО Северо-Осетинского госуниверситета им. К. Л. Хетагурова состоялось открытие международной конференции «Гайто Газданов. Жизнь и творчество», посвященной 1OO-летию со дня рождения писателя.

На ней выступили историки, литературоведы, писатели, общественные и политические деятели не только из России, но и из-за рубежа.

Вступительным словом конференцию открыл ректор СОГУ доктор исторических наук, профессор Ахурбек Магометов.

От имени Президента, Правительства и Парламента Республики Северная Осетия - Алания участников и гостей конференции приветствовал глава Парламента РСО-А Таймураз Мамсуров. «Нас, собравшихся здесь, - сказал он, - объединяет знаменательное событие, связанное с именем одного из величайших писателей XX века, личности поистине мирового масштаба. 06 этом свидетельствует тот факт, что произведения Газданова читают во всем мире, изучением его творческого наследия занимаются ученые разных стран, во многих городах созданы общества друзей Газданова. И, конечно, здесь, в Осетии, к нему особое отношение, потому что, являясь русским писателем, Газданов, как он сам признавался, всегда чувствовал связь с Осетией и осетинами».

В числе тех, кто приехал на конференцию во Владикавказ, - Юрий Нечипоренко, научный сотрудник РАН, председатель Московского общества друзей Гайто Газданова, Зорислав Паункович, переводчик и составитель сербского издания собрания сочинений Г. Газданова (г. Белград), Ивайло Петров, исследователь творчества Г. Газданова из г. Шумена, Болгария, Ольга Орлова, сотрудник Института социально-педагогических проблем Российской академии образования, исследователь литературного архива Г. Газданова в США, Вячеслав Боярский, кандидат филологических наук из г. Новосибирска и другие.

Это no-настоящему преданные друзья писателя, которых объединяют интерес и любовь к его творчеству и которые совершенно бескорыстно делают все, чтобы Газданов был оценен по достоинству и поднят на ту высоту, которую он действительно заслуживает. И любовь эта, надо отдать должное, не просто созерцательная, а действенная. Мало просто наслаждаться чтением газдановских романов, надо делать так, чтобы его читали, чтобы он доходил до массового читателя. И поэтому Зорислав Паункович у себя в Сербии переводит книги Гайто Газданова на родной язык, а Ива-ло Петров в Болгарии пытается доказать своим соотечественникам, что им повезло тем, что судьба забросила 16-летнего Газданова в г.Шумен, где он окончил гимназию, а через Газданова - увлечь детей знанием русского языка, от преподавания которого после демократической революции отказались в школах Болгарии, о чем Ивайло Петров говорит с великим сожалением. «Но ничего, болгарин вернется еще к этому, сегодня 30 тысяч детей уже записались на курсы русского языка», - сказал он.

Усилиями Ольги Орловой издательство «Молодая гвардия» выпустило в этом году в серии «Жизнь замечательных людей» книгу о Гайто Газданове.

Во Владикавказе, издали прекрасную монографию доктора филологических наук, профессора СОГУ Нугзара Цховребова о Гайто Газданове, которую и вручили всем участникам конференции. Кроме того, к юбилею писателя изданы библиография «Гайто Газданов в России» и библиографический указатель. Третий номер журнала «Дарьял» также полностью посвящен столетию Гайто Газданова.

Настоящий подарок участникам конференции сделали родные и близкие Гайто Газданова. Приехавшая из Франции его родственница по материнской линии Ольга Абациева привезла письма из его переписки с матерью, а также две записи радиопередач, которые вал Гайто Газданов на радио «Свобода» под псевдонимом Георгий Черкасов. Одна из них прозвучала на конференции. Услышать живой голос классика, его суждения о литературе и литературном процессе, о природе власти и искусства всегда интересно.

Искусствовед Таймураз Газданов от имени своей фамилии выразил признательность всем организаторам конференции и ее участникам и рассказал об одном факте из семейных архивов, а именно то, что известный в Осетии врач Лаврентий (Дзыбын) Борисович Газданов, делавший глазную операцию художнику Айвазовскому, 9 декабря 1903 г. принимал новорожденного Гайто, будущего писателя, в доме на Кабинетной набережной в Петербурге. Он и стал его крестным отцом. Будучи знатоком осетинского быта, он и дал ребенку второе имя — Гайто. Имя, овеянное осетинской героической историей. Кто знает, может быть, оно и помогло выстоять писателю в сложных жизненных обстоятельствах, сохранить свою творческую самобытность. Как отметил, выступая на конференции, Юрий Нечипоренко, сегодня имя Гайто Газданова - это некий пароль хорошего литературного вкуса. Заслуга писателя перед русской литературой, по словам ученого, в том и состоит, что он сумел, сохранив лучшие ее традиции, обогатить прогрессивными западными новациями. Судьба бросала его на самое дно, но Газданов не стал маргиналом ни в жизни, ни в творчестве. Он сохранил благородство, как и герой, именем которого его назвали при рождении.

Весь день на конференции звучали размышления, оценки, дискуссии о творчестве Газданова, приводилась интересные факты его биографии и, конечно, звучали строки самого писателя – лирика и глубокого психологи. «Тот, кто любит интеллектуальную прозу, уже никогда не сможет забыть его романы и рассказы», - писал один из критиков о прозе Газданова. И с этим трудно не согласиться.

В 2003 году литературная общественность широко отметила 100-летие со дня рождения Г. Газданова, как на исторической родине писателя, во Владикавказе, так и в мире. В СОГУ прошла конференция, посвящённая знаменательной дате. То, что творчество Гайто Газданова – неотъемлемая часть русской и мировой культуры, давно стало аксиомой. Казалось бы, уже этого факта достаточно для проявления научного интереса к нему. Однако же наше внимание к творчеству Г. Газданова более всего обусловлено обострением общественно-политической и литературной борьбы последних лет.

Переосмысление и переоценка истории русской литературы 20 века, как и истории советского общества, протекают с явными перекосами, усложняющими наше представление об и без того нелёгких проблемах прошлых лет.

Достаточно назвать замеченные нами тенденции в этом вопросе, значительно противоречащие друг другу. С одной стороны, наблюдается явное стремление к преодолению конфронтации, слиянию и изучению истории русской литературы в едином потоке, т.е. истории не только той литературы, которая родилась и развивалась в Советском Союзе, но и литературы русского зарубежья, эмигрантской; рассматривать её как исконно русскую, отечественную культуру, сбрасывая с весов социально-классовый подход, Октябрьскую революцию, считая последнюю, по-бердяевски, лишь чумой.

С другой стороны, настойчиво проводится концепция возникновения двухпоточной русской литературы, как пагубное следствие Октября, и идёт атака на тот «поток», который рождался и развивался внутри страны.

Всё это свидетельствует о сложности литературного процесса на сегодня и о том, что имя Гайто Газданова оказывается не на последнем месте.

Я задалась целью изучения его творчества, считая эту задачу актуальной и важной во всех отношениях. Разумеется, не я первая берусь за решение этой задачи. О Г. Газданове написано множество работ, в которых раскрыты существенные грани его творчества и место в истории отечественной и мировой культуры.

Имя Гайто Газданова приобрело известность в среде русской эмиграции, а критики сразу же заметили талант молодого писателя и признали, что он сопоставим с талантом другого, уже признанного поэта и прозаика В.Набокова.

В.Набоков, всемирно признанный писатель,- и почти никому не ведомый Газданов!

Михаил Осоргин писал из Парижа М.Горькому 9 февраля 1930 года о Газданове: «Он по-настоящему даровит». От него я жду больше, чем от Набокова. Среди немногих «подающих надежды» он мне представляется первым в зарубежье. Умница…»1

«Прочитал я её с большим удовольствием, даже с наслаждением, а это редко бывает, хотя читаю я не мало,- писал М.Горький о романе «Вечер у Клэр» автору.- Вы, разумеется, сами чувствуете, что Вы весьма талантливый человек, добавлю, своеобразно талантливый…»2

Внимание Горького, его доброжелательное отношение, несомненно, благотворно сказались на дальнейшем творчестве Газданова.

Настоятельно ждёт всестороннего исследования и нового прочтения в ряду традиционных и новых «белых» пятен отечественной истории тема эмиграции в 20 столетии из страны. Не много мы знаем о судьбах миллионов наших соотечественников, покинувших в поисках лучшей доли охваченную гражданской войной Россию. Нелегко сложились и судьбы миллионов людей, оказавшихся после 1917 года вне пределов Советской России и СССР.

Послеоктябрьская эмиграция, вошедшая в исторические анналы как «белая эмиграция», отчётливо помечена печатью драмы. А чаще – трагедии. Один из немногих историков «оттуда», Пётр Ковалевский отмечал в книге «Зарубежная Россия», что «… в мировой истории нет подобного по своему объёму, численности и культурному значению явления, которое могло бы сравниться с русским зарубежьем… Русское рассеяние превзошло все бывшие до него и по числу и по культурному значению, так как оно оказалось центром и движущей силой того явления, которое обычно называется русским зарубежьем, но которое следовало бы называть «Зарубежной Россией». Русские составили абсолютное большинство белой эмиграции. По данным нескольких регистраций, эмигрантов – от 90 до 95 процентов».3

Всё отчётливее начинаешь понимать, что мы тогда, в 20-е годы, потеряли.

Мощный интеллектуальный потенциал оказался «там», а не в новой, преображённой стране, которой он был так необходим в её стремлении стать передовой державой. Многие уезжали и бежали, движимые классовой ненавистью, но большинство – из-за потери чувства уверенности в завтрашнем дне и, особенно, страха. Революция и ужасы гражданской братоубийственной войны дали таким людям достаточно веских оснований для принятия столь тяжёлого решения.


«Течёт и уносит река,

Родным берегам – простите!

И режет моя рука

Прошедшего прочные нити»,4-


пишет Елизавета Кузьмина-Караваева, ставшая олицетворением советской русской эмиграции.

Хребет русского зарубежья составила российская интеллигенция.

Деятели науки и культуры разных поколений достойно представили и ныне представляют в новых «отечествах» свою Родину, обогатили мировую науку и культуру. Авиаконструкторы Сикорский и Рябушинский. Нобелевские лауреаты – экономист Леонтьев и химик Пригожин. Герои европейского Сопротивления – Вика Обленская и Кирилл Радищев, Елизавета Кузьмина-Караваева и Тамара Волконская. Генералы – Яхонтов и Игнатьев. Художник Репин и Рерих. Певцы – Шаляпин и Геда. Звезды балета – Павлова и Нежинский, Фокин и Баланчич … Невероятные судьбы. Объединяет их всех одно – Россия.

Споры об эмигрантской литературе, разгоревшиеся в эмиграции в первой половине 20-х годов продолжаются и по сей день. Несколько проблем стоят долгие годы в центре дискуссий:

- завоевала ли право на всеобщее признание русская зарубежная литература 20 века как единственная наследница традиций великой русской литературы 19 века?

- какая из литератур – русская советская или эмигрантская – моднее и сильнее, претендует на главенствующую роль?

- возможно ли слияние этих двух потоков литературы?

Важнейший этап истории русского зарубежья – вторая половина 20-х годов – и до начала второй мировой войны.

Ветшают планы свержения «антихристов-большевиков». Заиграны уже до хрипоты пластинки с белогвардейскими именами. Быстро тает вера в мессианскую роль эмиграции – «спасительницы России». Происходит понимание того, что идея, зазывающая под одни знамена «монархистов, республиканцев, демократов, даже социалистов» для освобождения родной земли от «оккупировавшего ее третьего интернационала», - с самого начала была всего лишь идеей реставрационной, направленной на возрождение канувшей в лету самодержавно-помощичьей и капиталистической России.

Забота о жизненных, государственных интересах родины постепенно побуждала немало эмигрантов оставить свою «непримиримость». И многие уже согласились с А. Вертинским, выступившим в 1935 году с песней, взбудоражившей русское зарубежье:


Проплываем океаны,

Бороздим материки

И несем в чужие страны

Чувство русское тоски …

И пора уже сознаться,

Что напрасен долгий путь …5

Сороковые годы – кризисный этап русского зарубежья. Война поставила крест на большинстве его организаций. С победой советского народа в Великой Отечественной войне окончательно рухнули расчеты на крах Советской власти, поэтому вести речь о белоэмиграции как о сколько-нибудь значительной политической величине не приходится.

Революция властно разделила писательский стан на два лагеря. Сомневающимся, выжидающим, желающим переждать российскую бурю она не оставила много времени для выбора.

Период становления литературы русского зарубежья – 1920-1925 годы – отмечен рядом характерных особенностей. В первые годы пребывания на чужбине эмигрантский писатели усердно убеждали читателя и самих себя, что именно они представляют Россию. «Русская современная литература из России выплеснулась в Европу», - утверждала З. Гиппиус. Ее неразлучный спутник жизни Д. Мережковский кидает клич – лозунг: «Мы не в изгнании – Мы в послании!»6

Главенствующая тема эмигрантской литературы первой половины 20-х годов – апофеоз грядущей России. «Грядущая Россия» именно так назывался первый «толстый» литературный журнал русского зарубежья.

До 1925 года в зарубежной русской литературе воцарился «культ русской березки». Тоска по большой и малой родине, местам, с которыми связаны самые сильные, будоражащие сердце и ум воспоминания, вела многих изгнанников к культу прошлого. «Нет дня, - вспоминал К. Бальмонт, - когда бы я не тосковал о России, нет часа, когда бы я не порывался вернуться …»7

«Культ русской березки» привел многих писателей к истокам русской культуры, народной литературы, сказкам, былинам, песням. В этом коренится залог постоянного внимания читателей русского зарубежья к таким признанным авторитетам «бытописания русского благочестия», как Иван Бунин, Иван Шмелев, Александр Ремизов.

Незнание страны, давшей приют беженцу, ее культуры и традиций, часто языка, ностальгия, смутные перспективы на будущее – огромный комплекс неполноценности владеет эмигрантом. «Как всякий раненный зверь ползет умирать в свою нору, так и человек в тяжелые минуты жизни инстинктивно стремится в свою духовную берлогу. Темная же берлога духа – кровь, т.е. род, происхождение, заветы предков, память, детство. Для русской эмиграции в 20-е годы характерно массовое устремление в «берлогу» - в религию»8

Признанным и бесспорным литературным лидером русского зарубежья являлся журнал «Современные записки». Без этого издания невозможно представить ни русскую эмиграцию, ни её культуру и литературу. «Современные записки» открывают широко свои страницы для всего, что в области художественного творчества, или научного исследования, или искания общественного идеала представляет собой объективную ценность с точки зрения русской культуры»,9- подчёркивалось во вступительной реакционной статье вышедшего в ноябре 1920 года в Париже первого номера журнала.

Журнал был «внепартийным», в нём участвовали лучшие умы всех эмигрантских течений и молодое поколение литературной эмиграции.

Патриотически настроенные зарубежные русские писатели, учёные, деятели культуры, излечиваясь от антисоветского угара первых лет эмиграции, стали говорить о том, что «Россия – нам мать, а о матери плохо не говорят».10

Лучшее, что создано в литературе зарубежья, посвящено России: её культуре, природе, языку и оторвавшемуся от неё русскому человеку.

По мере приближения второй мировой войны объединяется литературная жизнь русского зарубежья.

К этому времени совершенно очевидным становится крах иллюзий зарубежья о возврате в Россию на «белом коне». Лишь наиболее оголтелые жаждали вернуться в родные места в фашистском обозе.

Разразившаяся война нанесла сокрушительный удар по русскому зарубежью, лишив его значительной самостоятельности, интенсивной культурной и литературной жизни, характерной для 20-30-х годов.


ГЛАВА I. ЖИЗНЕННЫЕ ИСТОКИ ТЕМАТИЧЕСКОГО МНОГООБРАЗИЯ


История русской литературы 20 века сложнее и шире мерок, предлагаемых политической географией. «Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи», так написала в 1933 году Марина Цветаева. В столкновении двух эпох гражданской и литературной истории родилась советская литература, но не она одна. Русская литературная традиция существовала и в эмиграции. Было бы слишком просто и главное – неверно представлять литературу русского зарубежья как медленное умирание «старого мира», как затянувшийся закат сформировавшихся до революции и попавших в эмиграцию литературных сил. Неверно – помимо всего прочего – потому, что в эмиграции выросло новое поколение писателей, пришедших в литературу уже после революции и гражданской войны. Становление этих писателей, выросших на почве классической русской литературы, неразрывно связано с судьбами русской эмиграции и общими тенденциями западноевропейской культуры 20-х – 30-х годов.

То, что до недавнего времени русской литературе зарубежья сопутствовали неведение и пренебрежительное отношение, совершенно очевидно и не требует доказательств. Русские поэты и писатели часто оставались в неизвестности не только в покинутой ими стране, но и в самой эмигрантской среде. Тем не менее, русская литература эмиграции по своим размерам, продолжительности и жизнестойкости может считаться уникальным явлением истории.

И именно поэтому пришло время для открытия и переоценки важной составной части современной культуры России. Поэтому же в список имена русских литераторов уже включены Бунин, Куприн, Цветаева, Бальмонт, а также Солженицын, Бродский, Максимов и др.

Писать о Гайто Газданове представляется особенно интересным и волнительным не только потому, что это крупный писатель, искусный новатор, великолепный стилист, современный писатель, но и потому, что он наш соотечественник.

Гайто Газданов – одно из самых ярких и значительный явлений литературы эмиграции. Имя это, известное всей Европе и миру, на родину вернулось не так давно, но по возвращении сразу нашло своего читателя.

Гайто (Георгий) Иванович Газданов родился 6 декабря 1903 года в Петербурге, в осетинской семье, и эта особенность – осетинское происхождение – сыграла большую роль в формировании его душевного склада, развивающегося в русской среде.

Во время рождения Гайто отец его Баппи (Иван) Сергеевич Газданов, учился в Петербургском Лесном институте; дед же писателя Саге (Сергей) прожил жизнь, полностью вписывающуюся в традиционный осетинский уклад, освященный древними порядками и обычаями. «Я помнил деда маленьким стариком, в черкеске, с золотым кинжалом. В девятьсот двенадцатом году ему исполнилось сто лет, но он был крепок и бодр, а старость сделала его добрым. Он умер на второй год войны, сев верхом на необъезженную английскую трехлетку своего сына, старшего брата моего отца; но несравненное искусство верховой езды, которым он славился много десятков лет, изменило ему. Он упал с лошади, ударился об острый край котла, валявшегося на земле, и через несколько часов умер. Он знал и помнил очень многое, но не обо всем рассказывал, и только со слов других стариков, младших его товарищей, я мог составить себе представление о том, что дед был умен и хитер, как змея – так говорили простодушные выходцы из середины девятнадцатого столетия».11

Мать Гайто, Вера Николаевна Абациева, также воспитывалась в Петербурге – в доме своего дяди Магомета (Иосифа) Николаевича Абациева; дом его на Кабинетской улице был своеобразным центром довольно обширной осетинской колонии в русской столице.

«… она была спокойной женщиной, несколько холодной в обращении, никогда не повышавшей голоса. Петербург, в котором она прожила до замужества, чинный дом бабушки, гувернантки, выговоры и обязательное чтение классических авторов оказали на нее свое влияние. Ее память была совершенно непогрешима, она помнила все, что когда-либо слышала или читала. По-французски и по-немецки она говорила с безукоризненной точностью и правильностью, которая могла бы, пожалуй, показаться слишком классической; но и в русской речи моя мать – при всей ее простоте и нелюбви к эффектным выражениям – употребляла только литературные обороты и говорила с обычной своей холодностью и равнодушно - презрительными интонациями. … Она знала наизусть множество стихов, всего Демона, всего Евгения Онегина, с первой о последней строчки … Она отличалась прекрасным здоровьем и никогда не болела»12

С самого рождения Гайто воспитывался под влиянием двух культур – осетинской и русской. Когда Гайто исполнилось три года, отец его закончил институт и получил назначение в Сибирь. Затем Газдановы переехали в Белоруссию, потом в Тверскую губернию, и, наконец, на Украину. Частые переезды были связаны с работой отца, но для сына, для детского сознания его они означали не только смену пейзажей и впечатлений, и нечто большее: утрату знакомых лиц и сложившихся привязанностей, и приобретение новых, которые вскоре опять исчезали и рвались, - все это создавало ощущение хрупкости окружающего мира и нереальности происходящего. Единственной постоянной величиной оставалась лишь семья – сильный и жизнерадостный отец, любящая мать, сестры. Но вот умирает одна из сестер – старшая. Затем отец – это случилось, когда Гайто было восемь лет. И, в довершение несчастья, умирает его младшая сестра. Гайто остается вдвоем с матерью.

Вот как он рассказывает об этом в романе «Вечер у Клэр»: «Сначала умерла моя старшая сестра, смерть последовала после операции желудка от не вовремя принятой ванны. Потом, несколько лет спустя, умер отец, и наконец, во время великой войны, моя младшая сестра, девятилетней девочкой скончалась от молниеносной скарлатины, проболев всего два. Мы с матерью остались вдвоем. Она жила довольно уединенно; я был предоставлен самому себе и рос на свободе. Она не могла забыть утрат, обрушившихся на нее так внезапно, и долгие годы проводила, как заколдованная, еще более молчаливая и неподвижная, чем раньше». Газданов скажет далее: «Позже моя мать стала мне как-то ближе, и я узнал необыкновенную силу ее любви к памяти отца и сестер, и ее грустную любовь ко мне».13

В 1912 году Газданов поступил в гимназию в Харькове, где и проучился до 1919 года, - с перерывом на год, который он провел в Полтавском кадетском корпусе.

Во время летних каникул гимназист Газданов приезжал во Владикавказ и жил в доме своего деда, где жизнь шла по привычной колее сложившегося издревле уклада, казалось неподвластной времени и полной простого, но притягательного смысла. Однако Гайто уже не мог понять ее глубиной сути, как не понимал и языка, на котором говорили дедовы домочадцы, языка, родного ему по рождению, но утраченного, далекого теперь и невозвратимого.

В 1930 году Газданов писал Горькому: «Я плохо и мало знаю Россию, т.к. уехал оттуда, когда мне было шестнадцать лет, немного больше; но Россия моя Родина, и ни на каком другом языке, кроме русского, я не могу и не хочу писать».14

Он в совершенстве владел французским и мог, наверное, подобно Набокову, попробовать свои силы в инонациональной литературе, но не сделал этого, оставшись русским писателем и выбрав из двух имен осетинское Гайто.

Канун и начало революционной эпохи пришлись на время, когда Гайто учился 5-7 классах гимназии. Летом 1919 года, уезжая на Кавказ, он уже решил бросить гимназию и отправиться воевать. Было ему пятнадцать с половиной лет. Насколько можно судить, Гайто и тогда, как и всю оставшуюся жизнь, был далек от романтики. В своем первом автобиографическом романе «Вечер у Клэр» он описал это время: «Мысль о том, проиграют или выиграют войну добровольцы, меня не интересовала. Я хотел знать, что такое война, это было все тем же стремлением к новому и неизвестному. Я поступил в белую армию потому, что находился на ее территории, потому что так было принято; и если бы в те времена Кисловодск был занят Красными войсками, я поступил бы, наверное, в Красную армию».15

Свое решение Гайто доверил любимому дяде, драгунскому ротмистру Габла Газданову, который в романе назван «дядей Виталием». В уста «дяди Виталия» вложены, несомненно, и позднейшие оценки самого писателя. Дядя выразил племяннику неодобрение. «Россия, - говорил он, - вступает в полосу крестьянского этапа в истории, сила – в мужике, а мужик служит в Красной армии. У белых, по презрительному замечанию Виталия, не было даже военного романтизма; белая армия, это армия мещанская и полуинтеллигентская. В ней служат кокаинисты, сумасшедшие, кавалеристские офицеры, жеманные, как кокотки, - резко говорил Виталий, - неудачные карьеристы и фельдфебели в генеральских чинах». И, наконец, общий вывод, сделанный «дядей Виталием»: «Правда на стороне красных».16 Племянника ему переубедить не удалось. В романе читаем: «Я ответил, что все-таки пойду воевать за белых, так как они побеждаемые».17

Из Кисловодска Гайто вернулся в Харьков, чтобы попрощаться с матерью. «Мой отъезд был для нее ударом. Она просила меня остаться; и нужна была вся жестокость моих шестнадцати лет, чтобы оставить мать одну и идти воевать, - без убеждения, без энтузиазма, исключительно из желания вдруг увидеть и понять на войне такие новые вещи, которые быть может, переродят меня».18

Он был определен служить на бронепоезд, а через год, в ноябре 1920 года, вместе с остатками разбитой армии Врангеля уехал за границу. В Турции он около года провел в военном лагере, из которого бежал в Стамбул, где неожиданно нашел свою двоюродную сестру, балерину Аврору Газданову, она уехала из России еще до революции; ее помощь позволила Гайто поступить в русскую гимназию, которая формировалась в Стамбуле, была перемещена в Болгарию и открыла занятия в апреле 1922 года в городе Шумене. В 1923 году, пройдя курс восьмого класса, Гайто получил аттестат о среднем образовании и отправился в Париж.

Газданову было суждено провести около двадцати лет своей жизни ночным таксистом в Париже. Но прежде, чем он стал заниматься этой «профессией», считавшейся в тех обстоятельствах относительно «удобной», даже «аристократической», ему пришлось попробовать и другие занятия: самой первой стала в ноябре 1923 года работа на загрузке и разгрузке барж в Сан-Дени, где ему приходилось в течение восьми часов ежедневно носить шестипудовые мешки. Он выдержал лишь две недели такой жизни, на самом дне общества. Но побег из Сан-Дени не был легким. Его очередная работа зимой 1923-24 вновь вернула его в тот же самый пораженный нищетой рабочий пригород Парижа, на этот раз для того, чтобы мыть локомотивы.

Зимой 1925-26 гг. Газданов достиг глубины своего падения, когда ему пришлось вести жизнь клошара. Она продолжалась три месяца. Он спал на тротуарах и станциях подземки. Его кавказская гордость удерживала от обращения за помощью или от просьбы остаться на ночь у кого-то из друзей. После жизни бездомного бродяги он работал на автомобильном заводе Ситроен и оставался там сварщиком достаточно долго. Эта работа не требовала больших физических усилий, однако он немедленно оставил ее, как только заметил, что начинает хуже слышать. Он написал о некоторых эпизодах своей заводской жизни сорок лет спустя, в 60-е годы, в некоторых неопубликованных «Заметках из записной книжки писателя», но наиболее