Блаженный Васенька

Мельник В. И.

Печатается по благословению архиепископа Симбирского и Мелекесского Прокла

Василий Иванович Жировов родился в Симбирске около 1919 года в бедной, причем неблагополучной семье, где оба родителя были пристрастны к спиртному. Жизнь его с самого начала и до конца представляла собой нескончаемый ряд скорбей, бед, болезней. Уже на седьмом году жизни он заболел менингитом. Болезнь была настолько тяжелой, что мальчик заснул на целых двенадцать дней. Все решили, что он умер. На самом же деле Бог сотворил со своим будущим угодником такое большое чудо — в ознаменование начала его подвига Христа ради. Для маленького Василия уже был изготовлен гроб. Однако кто-то из окружающих догадался, чтобы не ошибиться, влить ему в рот — как будто бы и бездыханный — воды. И эту воду Вася проглотил. Так и догадались, что ребенок все-таки жив и находится лишь в состоянии необычного сна.

С этой-то болезни и начался подвиг Василия Ивановича Христа ради. После менингита для всех окружающих было уже не удивительно, что умственные способности мальчика ослабли. На самом же деле Вася начал скрывать свой подвиг от всех людей, в том числе и от родителей, от сестры.

Детство его было трудное, так как в семье его никто не любил и не жалел. Бывало, выгонят его зимой на улицу, а он стоит босыми ногами на снегу, плачет. Тут нетрезвый отец выйдет за ним следом и скажет: "Васька, иди домой — за дурака посадят".

Вся его жизнь прошла на улице Федерации в г. Ульяновске, где он жил с сестрой Александрой Ивановной, в комнате на первом этаже (теперь эта комната занята магазином "Стройматериалы").

Ходил Василий Иванович в церковь Воскресения Христова, что на городском кладбище, в центре Ульяновска. Некоторые люди свидетельствуют, что в обычные, будничные дни он не заходил в храм, а ходил лишь около него. А на большие праздники приходил на елеопомазание.

О жизни Василия Ивановича известно очень немного. В основном все сведения о нем относятся к последним 10–15 годам его жизни.

Был Василий Иванович невысокого роста, коренастый, с не слишком густой бородой. В домашней обстановке мы видим его на фотографии одетым в старый-старый пиджак, очень простые, поношенные и мятые брюки. Обут в тапочки. А вот на групповых снимках, сделанных у храма Воскресения Христова, Василий Иванович, стоящий в окружении священников и постоянных прихожан, обут в сапоги, одет хоть и в старенький, но костюм с рубашкой. На голове шляпа. Он ходил в шляпе и заложив часто руки назад. При этом любимое его словечко было: "Я поеду в Иерусалим", "Я скоро поеду в Иерусалим".

Иерусалим не сходил с его языка. Одной своей знакомой он часто говорил, что "пишет письма в Иерусалим". Многое проясняет его фраза, сказанная вскоре после того, как люди полетели в космос и "не обнаружили там Бога". Василий Иванович сказал тогда: "Ищут Бога в космосе, а Он пребывает в Иерусалиме". То есть он всегда говорил о Иерусалиме как о Небесном Царствии.

Доводилось Василию Ивановичу и выезжать из Ульяновска. Однажды нынешний архимандрит одного из подмосковных монастырей Александр (Ургалкин) и один из его товарищей (оба учились тогда в Московской духовной семинарии) повезли его в Троице-Сергиеву лавру. В одном вагоне с ними ехали медики, которые признали в Василии Ивановиче душевнобольного человека, но оказались в восхищении от формы его головы: "Если бы не был больной — был бы гений". А ведь такие люди, как блаженный Василий, и есть гении — только не в глазах людей, а в очах Божиих. Они стяжают славу и венцы не здешнего, временного мира, а мира горняго, вечного. Это ли не мудрость?!

До сих пор подвизается в Троице-Сергиевой лавре известный всей православной России старец Наум. К нему-то и привели семинаристы ульяновского блаженного. Взглянув на Василия Ивановича, старец воскликнул: "Это кого же вы ко мне привезли? Да ведь это же столп — от земли до неба!".

У Василия Ивановича было необъяснимое для окружающих терпение в болезнях. Он, испытывая страшные боли, никогда не роптал и не жаловался. Люди вспоминают, что у него были странные припадки, во время которых он даже падал на землю.

Нина Павловна А., знавшая его в последние годы очень близко и общавшаяся с ним почти ежедневно, рассказала, что однажды, зайдя домой к Василию Ивановичу, увидела его в страшном состоянии: от удара об асфальт бровь была снесена и буквально свисала над глазом. А он сидит, улыбается: "Все хорошо, Нина, все хорошо".

Протоиерей Виктор К. тоже вспоминает по этому поводу:

— Он иногда пьет чай за столом, и вдруг внезапно побледнеет, и стакан выпадет у него из рук. "Что, тебе, Вася, плохо?". Молчит. Посидит молча несколько минут, отойдет от боли и скажет спокойно: "Ну, я пойду домой".

У него выходило много камней из почек, но никто не услышал от него ни слова ропота, ни намека на жалобу. Терпел все. Сам он незадолго до смерти говорил: "Я много перенес... Я не знал сытости, недавно маленько узнал". И еще: "Много я претерпел. Как Иисус Христос терпел, так и мне велел".

Эти слова были сказаны в разгар предсмертной болезни, когда, по свидетельству Нины Павловны, затылок у Василия Ивановича горел огнем, а лоб был холодный, нос заострился, и даже глаза стали как бы другого цвета. Но и в этих словах нет жалобы.

По законам советского времени Василий Иванович считался безработным больным человеком. Много огорчений ему доставляли участковые милиционеры и работники Собеса (органов социального обеспечения при администрации города). Он еще в брежневское время предрекал им другую эпоху и изменение жизни: "Подождите, увидите, какая будет жизнь еще".

Когда умерла его мать, встал вопрос об опеке и месте жительства. Чиновники, оформлявшие опеку над "слабоумным", вызвали его к себе:

— Василий, ты с кем будешь жить: с сестрой Шурой или с племянником Юрой?

— И с Юрой, и с Шурой, — был ответ. И невдомек было чиновникам, что Василий Иванович предрек весь дальнейший ход своей жизни. Некоторое время пожил он у племянника Юры, но тот вскоре умер. И тогда он стал жить у сестры Шуры. Так и получилось: и с Юрой, и с Шурой.

Василий Иванович был известен как человек прозорливый многим верующим людям. Слыхали об этом и священники. Но не всем блаженный старец открывался. Искренние, теплые отношения сложились у него с протоиереем Виктором К., служившим в храме Воскресения Христова.

Еще когда отец Виктор не был священником, а работал в Старомайнском районе бригадиром лесоповальщиков, его привели на улицу Федерации к старцу. Отец Виктор вспоминает, как познакомился с ним:

— Привели меня к Васеньке домой, на улицу Федерации. Сидим, ждем. Потом: тук-тук. Заходит низенький мужичок с бородой: "Вот, я пришел".

Своим стуком Василий Иванович дал понять, что ему известно о гостях в его доме. Так отец Виктор сразу убедился в прозорливости старца. Позже встал вопрос об учебе будущего священника в духовной семинарии. Схимонахиня Сергия (Луховицкая), с которой отец Виктор тоже был хорошо знаком, сначала не советовала учиться: "У тебя и так все есть, что нужно". Но когда Василий Иванович настоял, сказала: "Ну, тогда учись".

Василий Иванович опекал отца Виктора, подавал ему советы в важнейшие моменты жизни. Когда будущий протоиерей закончил духовную семинарию в Загорске, сказал:

"Дьяконом будешь маненько". Так и получилось. Отец Виктор рассказывает:

— Рукоположили меня в дьяконы. Я-то сам хотел подольше побыть дьяконом, не хотел сразу идти в иереи. А куйбышевский владыка Иоанн уже хочет рукополагать в священники. Я попросил матушку (позвонил домой из Куйбышева по телефону) узнать мнение Василия Ивановича. Она пошла к нему, переговорила:

— Владыка хочет рукополагать, а сам Виктор подождал бы еще, не хочет.

А Василий Иванович с чувством сказал:

— Как это он! Не слушаться владыки!

И это решило дело. Раз Василий Иванович благословил — пришлось смириться. Так он и побыл дьяконом "маненько".

Нина Павловна вспоминает, как промысел Божий свел ее с Василием Ивановичем:

— К Василию Ивановичу меня отправила матушка Александра К. Я была тяжело больна, почти до смерти доведена беснованием. Перепробовала все медицинские средства и в Ульяновске, и в других местах. Врач в Пятигорске мне сказал: "Вам остался максимум год жизни". Матушке Александре я сказала: "Я умираю и не знаю, что мне делать". — "А что тебе делать — иди к Васеньке". — "Он сейчас болеет, не ходит в церковь, не знаю, где его искать". — "Где-то на улице Федерации, иди, спрашивай".

Пошла я искать. Иду по улице, а Василий Иванович сам мне навстречу. Бросился ко мне и, ничего не спрашивая, стал убеждать меня: "Иди на операцию, иди на операцию, скорей, скорей иди на операцию. Я тебя благословил". Потом по голове меня погладил и говорит снова: "Иди на операцию".

До этого врачи мне говорили, что у меня рак. А после того, как Василий Иванович благословил на операцию, врач Семенов в областной больнице сказал вдруг, просматривая мои снимки: "Рака нет". Василий Иванович потом сказал:

"Если б ты не послушала меня и не пошла бы на операцию -тебя съел бы рак".

В течение последних нескольких лет своей жизни блаженный помогал Нине Павловне, почти ежедневно устраивая ей своеобразную отчитку, давая жизненно важные советы и предупреждая о прямых жизненных опасностях. Сама Нина Павловна считает, что если бы не Василий Иванович, ее уже давно не было бы в живых. И свой приход к нему считает промыслительным. Ведь и сам Василий Иванович ей сказал почти уже перед своей кончиной:

— Я тебя знал, когда ты еще маленькой была.

— Как же ты меня мог знать? Я ведь в Воронежской области родилась и там выросла.

— А вот так и знал. Я тебя и призвал сюда.

— Неужели ты знаешь каждого человека на земном шаре?

— А ты думаешь как, Ниночка возлюбленная? Так в случайных, как будто мимоходом брошенных, замечаниях приоткрывалась глубина его духовной жизни.

30 сентября 1981 года старец предупредил Нину Павловну:

— Сегодня приходили к тебе, чтобы накинуть тебе на шею петлю и задушить, но пошли к другим.

В своем дневнике Нина Павловна записала: "В эту ночь повесилась наша машинистка" (в областном кооппотребсоюзе). Молитва старца отвела беду.

Однажды Нина Павловна была в санатории Кобулети, что на Черном море. После обеда пошла на пляж:

— Вижу, со стороны Турции идет огромный смерч, упирается верхним концом в небо, крутит по воде, а с боков как будто рукава крутятся. Дошел до берега и завертелся на месте. А потом как прыгнет на ближайший дом. Тут я взяла его и перекрестила. Он моментально упал. И такая невиданная пыль от него поднялась — не сказать.

По приезде я об этом смерче стала рассказывать Василию Ивановичу, а он признался мне: "А я сказал: пусть выйдет Нина и перекрестит".

В ноябре 1982 года по телевидению показывали похороны Л. Брежнева. В комнате, прямо в головах у Василия Ивановича, стоял телевизор — его всегда смотрела его сестра Александра. Глядя на похороны Л. Брежнева, Василий Иванович уливался слезами.

— Василий Иванович, чего ты плачешь? Надоел уж этот Брежнев. Мы все с ним замучились.

— Брежнев-то Брежнев, а ели при Брежневе досыта. Вот похоронят его — и уже этого не будет.

Предсказал старец и грядущую войну:

— Будет скоро война, всю молодежь заберут на фронт. И тюрьмы сделают за тысячу километров.

Сказал и о грядущей судьбе Православной Церкви. Обращаясь к отцу Виктору К., предрек:

— Вас, православных попов, отправят на покой, а приведут новых, "умных", и в нашу церковь поставят орган".

Свою духовную жизнь старец скрывал от всех, хотя и по-разному от разных людей. Часто он ходил вокруг церкви с мешком на плече, из кармана пиджака его торчал пряник. При этом говорил свою любимую присказку: "Я поеду в Иерусалим". И все же народ за его внешностью чувствовал присутствие Божией благодати. Обращали на него внимание и священники.

Отец Виктор К. вспоминает:

— Служил у нас в храме Неопалимой Купины пожилой священник отец Геннадий. Он много слышал о Василии Ивановиче. И вот решил "из первых рук" узнать, что тот собой представляет, что особенное знает. Вот он и говорит мне: "Отец Виктор, веди ко мне в гости Василия". — "Как я поведу? Если согласится прийти — позову". Я Василию Ивановичу говорю: "Вася, отец Геннадий приглашает в гости. Пойдешь?" — "Пойдем".

Пришли в гости. Отец Геннадий еще с каким-то священником вскоре завели Василия Ивановича в отдельную комнату. Два часа они его расспрашивали, все пытались узнать его тайну. А Василий Иванович все вокруг да около. Знай рассказывает: "Васеньку все-все любят: и Пимен Московский любит, и Иоанн Куйбышевский любит". Так ничего и не узнали, даже засомневались в нем: "А ты говорил — блаженный старец".

Действительно, у Василия Ивановича была такая манера прикрывать свою внутреннюю духовную жизнь внешним "хвастовством". Протоиерей Виктор К. рассказывает:

— Я в долгом общении (с 1973 года) с Василием Ивановичем понял: когда ему хочется уйти или переменить тему разговора, он перестает говорить нормально, а начинает "сказки рассказывать", речь становится совсем другая.

Сокрытию своей духовной жизни Василий Иванович уделял очень большое внимание. Недаром он любил говорить Нине Павловне: "Платочек показывай, про любовь не сказывай". При этом "сказки" свои рассказывал людям в меру их веры и характера. Нина Павловна, например, общалась с ним много лет и вела дневник. Это по-своему очень любопытный документ, куда она почти ежедневно заносила записи своих длинных разговоров с Василием Ивановичем. Любопытно, что, несмотря на многолетнее общение, Василий Иванович не уставал поддерживать с Ниной Павловной эту "сказочную" манеру общения, хотя иногда в самой "сказке" прорывались и духовные откровения. Одним лишь перечислением имен святых блаженный мог указать человеку его грехи и путь спасения — надо только понять потаенный смысл его речей. Так, Нине Павловне он сказал: "...Я сказал самарянке и Феодоре-блуднице (а Феодора — духовная дочь Василия, о которой часто упоминал Василий Иванович. — В.М.) о тебе — и они тебя знают. Также посылает тебе привет из Иерусалима Блаженная Нина...".

Василий Иванович признавался, хотя чаще всего в своей "сказочной" манере, что духом бывает во многих местах и знает многих людей. Нине Павловне доводилось по его благословению писать письма в Иерусалим:

— Ну-ка, садись. Сейчас будем с тобой писать письма. Будешь писать святому Андрею Критскому и Василию Иерусалимскому.

Трудно сказать, какого именно Василия имеет здесь в виду старец. А письмо к автору "Покаянного канона" святому Андрею Критскому было, конечно, внимательной письменной молитвой и побуждением к покаянию.

Когда письма были написаны, он говорил:

— Ну вот, я эти письма теперь отошлю.

Скорее всего это означало молитву к этим святым — за писавшего человека. Сам же он рассказывал

Похожие рефераты: